Пустота - самый громкий свидетель времени

Мы редко задумываемся о том, что пространство вокруг нас говорит на своём языке, и ещё реже пытаемся его услышать. А ведь стены хранят голоса, половицы помнят шаги, а пустота на месте разрушенной церкви или заброшенной школы — это не отсутствие, а самый настоящий след, который остаётся после того, как что‑то важное исчезло. Нам стало интересно: кто умеет слушать эти молчаливые разговоры и переводить их на язык современного искусства?

Ярослава Комиссарова собирает не просто предметы, а саму память места: истории людей, которые там жили, слои времени, накопившиеся за десятилетия, даже запах сырой кладки и шёпот ветра в разбитых окнах. А потом превращает это в инсталляции, скульптуры, видео — в искусство, которое заставляет нас по-новому взглянуть на то, что мы привыкли называть пустотой.

Поучаствуете в нашем разговоре?

— Здравствуйте! Как вы чувствуете – вы больше художник, исследователь или, может быть, свидетель?

— Здравствуйте. Художник, ведь это мой язык. Другое дело, что обогащать его интересно именно в диалоге со специалистами других направлений, будь то антропологи, этнографы или историки. И вот тогда рождаются действительно интересные работы, цель которых во многом разгадать то или иное явление, найти необычный ответ или сформировать новое знание.

— Расскажите, как вы вообще работаете? С чего начинается ваш проект – с идеи, с места, с документа? Какую роль в этом играют экспедиции?

— Работа начинается с вопроса, который занозой сидит под кожей. Потом ищешь его разрешение, где сперва перечитываешь книги, рисуешь эскизы, смотришь архивы, подшивки, современные статьи. Это облекается в образ, но т.к. я работаю с инсталляций, то образ начинает говорить в нужном окружении, для которого мы выезжаем в экспедиции. Если получается найти правильное место, а на это может уйти много времени, складывается тонкое звучание.

— С какими местами вы работаете? Как выбираете, куда ехать – это случайность, чей-то рассказ, архивные данные или что-то еще?

— О, это осознанный поиск. Есть понимание, что нужно найти. Предположим, оставленный дом, который не принадлежит ни одной деревне, ни одной области (есть такие неприкаянные места, непризнанные административно). И вот, отправляясь в путь, ты заранее понимаешь, что даже конструктивно составленный план, скачанные карты, наводки людей и прочитанные аннотации не гарантируют успешного результата.
Иногда место, зафиксированное зимой, летом тебя не дожидается, что тоже говорящий результат, вписанный послесловием.

— Когда вы приезжаете в заброшенную школу или деревню, на что вы обращаете внимание в первую очередь? Что для вас важнее – то, что осталось от людей, или то, как пространство живет без них?

— Но ведь это почти одно и то же. Оставленное, оно становится самостоятельным, у него появляются свои правила, свой характер. Пространство считывается целиком, и каждое его элемент (безусловно заданное поступком человека) важны.

— Вы работаете с разными материалами – металл, дерево, бумага, лак. Как вы выбираете, с чем работать в конкретном проекте? Это решение рождается в мастерской или уже на месте?

— Этот выбор происходит в самом начале. Материал и помощник, и аллегория. Он - еще один слой, который усиливает задумку, раскрывая ее.
А также он служит проводником: у работы есть несколько порогов вхождения, один из которых – визуальный.
Например, скульптуры из перемолотой бумаги, которая была собрана на развалинах школ. Лозунги, учебники, старые газеты – все то, что сформировало мышление, воспитало. Когда из них, перемолотых, создаются хрупкие белые скульптуры (которые складываются в тело инсталляции биологического кабинета), понимаешь, что это про сформированное социальное тело, про оставленный пропечатанный след, из которого вырос сегодняшний день.

— В ваших текстах есть тема «пустоты как свидетельства». Что это для вас? И как вы понимаете, что в месте, куда вы приехали, есть эта пустота?

— Думаю, что она – следствие истории, идеологии, географии. Непринятых решений и не признанных ошибок. Пустота на моем веку была всегда, другое дело что она не только физическая (что скорее результат), но невербальная, не проговоренная.
Исключение или замалчивание людей разных социальных групп, гендерные проблемы, экономические ошибки, конфликты. Это видно в поступках, в разговорах. В городах и оставленных поселках. Она - в больших расстояниях долгих поездок.
Возможно, сегодня пустота и правда самый громкий свидетель времени. И в работе она служит стаффажем, под который моделируется художественная работа.

— Вы исследуете историю через личные судьбы – например, историю женщин в одной семье на протяжении ХХ века. Как вы вообще приходите к таким темам? Это личная история, которую вы услышали, или вы целенаправленно ищите такие сюжеты?

— Изучать вопрос через личное человеческое – та мера, которая дает возможность не сфальшивить, не уйти в голословность и риторику. От частного к общему, от малого к большому. Через судьбу видно эпоху.
Но так же это возвращает мне ответственность и смысл, зачем это нужно делать.

— Вы много работаете с темой замещения – как одна система образов заменяет другую. Вы сами, когда делаете свои работы, чувствуете себя частью этого процесса или вы скорее наблюдатель?

— Мы все часть этого процесса, ведь мы как раз живем в такой временной период. «Новые общества рождаются из соучастия в коллективном акте разрушения старых богов, чтобы в свой черед самим лечь под колеса. Динамика замещения – вечный двигатель человеческого общежития, а образовавшаяся пустота предвосхищает контуры следующей запретной и желанной святыни, готовой к низвержению» - писали еще в прошлом веке в послевоенный период, как раз и показывая структуру, которая была многие века до, будет и после нас. Другое дело, что на наш век выпал именно сам этот переход, почему бы художникам его не осмыслить или хотя бы не закартографировать?

— А если говорить о конкретной работе – есть у вас одна, которая вам самой особенно дорога или запомнилась? Расскажете о ней?

— Пожалуй, это именно та работа о истории женщин, что на протяжении 20 века оставались вдовами в довольно ранний период жизни. Это был риск, который я взяла на себя, вынося историю публично. Но риск был вынужденный, потому что работа требовала большой отдачи.
Это о моих женщинах: прабабушке, бабушке и матери. Уже сегодня мое поколение попадает под молох, что дает мне право задавать вопрос о рекурсии: поменялось ли отношение государства к семье, человеку? И как бессознательно, на телесном уровне, остается былое.
Биологический кабинет был репликой бабушкиной жизни, ее работы сельской учительницы в 70е годы. Это и аллюзия на вивариум. И поклон философам, как раз в этот период времени описывающим взаимодействие человека и государства.
Но есть еще один аспект – проговаривание. В фольклорной традиции существует мнение, что говорение вслух нематериального наследия дает ему возможность быть, не кануть в Лету. Вот и мне было важно зафиксировать право их судеб.

— Когда вы заканчиваете проект, вы что-то оставляете на месте – инсталляцию, знак? Или забираете все с собой? Как вы решаете, что работа завершена?

— Дело в том, что оставить пространство без вмешательства – одна из задач. Я работаю не меняя его, лишь моделируя под временную инсталляцию. Любое другое отношение, будь то перекраивание, нарушение экосистемы, поставило бы меня в двойственное положение: ведь ему отдается роль соавтора и лучше бы действие не расходилось со словами.
Но этот подход дает намного больше, неожиданно привнося удивительные, неожиданные детали: стихийные, дикие, хрупкие и красивые: позднеапрельский снег, выпавший за ночь на скульптуры или луч солнца, отразившийся в зеркале изадавший ритм композиции.
Это и служит маркером, что работа сложилась.

— Тут скорее вопрос для читателей. Как работать современному художнику, где искать поддержку и нужно ли это вообще?

— Да, поддержка нужна: диалог с людьми, которые имеют похожие взгляды, подход к работе. То поле, которое отражает, помогает понять личные стороны.
Но все же опору стоит иметь на себя. Честно отвечать на внутренние вопросы, развивать критическое мышление. Обучаться, не только книжным знаниям, но опытом, умением выдерживать иную точку зрения.
Это труднее, чем узнать арт рынок либо институциональную сферу. Но явно первичнее, а другое лишь опыт делания.